Сначала была просто ложка.
Деревянная, с облупленным краем.
Потом к ложке потребовалась справка,
что ты имел право выгребать ею со дна чай.
А потом пришли с синей папкой
и сказали: «Пиши. Перечитывай. Уточняй».
Сначала — ложка. Потом — налог на сукно.
Потом — разрешение дышать в открытое окно.
Потом — указ № 800-дробь-четыре,
что в нашей самой правильной в мире квартире
некоторым родам положен двойной суп,
а остальным — рой мух да остывший труп.
Печать лязгнула — тяжёлая, как обух по лбу.
Краски не пожалели: фиолетовая, глухая.
Кто с правильной меткой — того не повлекут в гробу
раньше срока. Ему даже кашель прощают, пыхтя и чихая.
А у нас на лбу — невидимая сажа,
подпись репродуктора, сухая кража.
Правитель где-то там, в чистых простынях, в масле.
Голос из железяки шипит, что мы не напрасно гасли.
Голос ласковый такой, сытый, бархатный, без тела:
«Граждане! Война опять немного усложнилась.
Вводится учёт на детские костыли и на то, чтоб земля не истлела».
И в конце мелким шрифтом, где мокро от слёз и мыла:
для первых — шинель из сукна и палата с печкой,
для вторых — повестка, окоп да петля над крылечком.
очередь за бумажкой, что сын твой умер не сам, а стал звездой.
Перед нами — ихние, «ровные». В чистых пальто.
Им — спецковерт, гуманитарная булка, молчание и покой.
Им разрешено умирать в постели, когда полтинник.
А нам — штамп на затылок,
да в яму, где глина и ильник.
Война-то, оказывается, не просто пуля в живот.
Она разрослась. Обросла бюрократией, сука, жиреет и жрёт!
Раньше хватало винтовки и сапога,
теперь нужен взнос за донос на врага,
разрешение на выезд из собственного двора,
пошлина за то, что старуха не умерла вчера,
комиссия по измерению ширины черепа и длины носа,
десять рублей за отсутствие ответа на три вопроса.
И чем глубже сугроб, тем толще их гербовый лист.
Мы шьём им мундиры. Наш народ — перегной и глист.
А их народ — золотой, привилегированный, ровный.
Им под сиреной — убежище с мягким диваном,
нам под сиреной — стояние пред истуканом.
Я переписываю. Пальцы в чернилах и гное.
Чернила кончаются — пиши кровью, экономь остальное.
Пишу: Иванов — категория «верх».
Пишу: Эрчим — на убой, на смех.
Строчка съезжает. Ритм спотыкается. Слышишь?
Это не стих, это гроб под ногами скрипит все тише и тише.
Умер вчера. Ну, думал, всё. Конец поборам,
конец брезенту, кичам и заборам.
Просыпаюсь в темноте, а там — снова стол.
И тот же репродуктор вещает про наш общий костёл.
Очередь из скелетов тянется за переучётом.
Подходит моя очередь. Главный в халате с золотым отчётом
смотрит в фолиант, плюёт на печать:
«Ты чего удрал без разрешения? А ну-ка назад, скучать!»
Я говорю: «Я же мёртвый! Вот пробоина, вот дыра!»
А он мне папкой по роже: «Не умничай, тварь, с утра!
Налоги за тлен не уплачены, гроб не промаркирован,
твой народ для вечного ада давно забронирован.
Ишь че захотел — в покой, в тишину, в небытие!
Тут на том свете тоже порядок. Всё не твоё».
Смотрю в его список, а там черным по белому, прямо в глаз,
застрял намертво наш древний, единственный указ:
«Ровным народом — парад, гуляния да отпущение грехов.
А остальным — переучёт в грязи. До скончания веков.
Потому что есть народы… ну, вы поняли…
